Колчанов.ru
RussianEnglish
Блог Отсюда начнём   |   Главная статья   |   О блоге   |   Обо мне   |   О тебе, читатель   |   Советский народ   |   Список статей   |   Ссылки   |   Контакт   |   RSS  Лента RSS [Feedburner]

26.07.2015

последняя правка 28.07.2015

Диалог Платона "Аквилиад I".
"Что такое хорошо и что такое плохо"

"Аквилиад Первый" считается одним из ранних диалогов – написанных Платоном, вероятно, ещё при жизни Сократа. Ниже этот диалог цитируется в переводе В.Н.Карпова.

Диалог содержит две части, соединённые между собой сцепкой, почти что механически. В первой части – речь о таких понятиях как добро, справедливость. Во второй – о человеке, о самостоятельном существовании души – отличной от тела. Сцепкой-переходом выступает вопрос о том, к чему человек (душа) должен в жизни стремиться (ответ: к добру и справедливости), – что для человека должно являться естественной "пользой".

Первая часть диалога.
Добро и справедливость – как заместители богов

Пойдём по порядку, с первой части. Аргументация Сократа – в пользу существования добра "самого по себе", справедливости "самой по себе" и т.п. – кажется слабой – если воспринимать её глазами современного читателя. – Кажется бряцанием словами. Собственно, доказательства и нет. Сократ пользуется наивной верой Аквилиада в безусловные идеалы, – и получает на выходе рассуждения почти то же, что имел уже на входе: те же идеалы, но теперь они не представляются Аквилиаду самопонятными, близкими и простыми. Да ведь так обычно и бывает, когда в какой-то предмет вникаешь: не всё оказывается столь просто, как хотелось бы. Он поселяет в Аквилиаде смятение, – какое обычно предшествует мысли... Заметьте, он ещё в силах пристыдить Аквилиада... А ведь ныне подобное уже не сработает. Идеалы – добра и справедливости, да и какие бы то ни было другие, – мы уже не принимаем в качестве безусловных. Свято верующими в идеалы остаются только более или менее маргинальные группы – и каждая в свои идеалы, по-своему их определяя. Критериев дурного и хорошего нет, пристыдить – давайте сознаемся – невозможно.

К примеру... Да вот хотя бы выходка "Pussy Riot" в Храме Христа Спасителя (в 2012-ом) – хорошо это или плохо, – или никак, пустяки? Мнений по этому поводу – бездна. Ну а какова истина? А истины нет... Может быть врут критики-ворчуны, и как раз "Pussy Riot" передовые и правильные? Ни доказать, ни опровергнуть этого нельзя. Платон верил в существование добра и справедливости как таковых – а мы, "материалисты", не верим, вот разница. "Pussy Riot" осуждают сторонники традиционных воззрений – не важно, религиозны они или нет... – А не подобным ли образом поступал и Платон, выдвигая свои идеалы! На самом деле, опереть их видимым образом не на что – вера в богов ушла. Остаётся постулировать их "объективное" существование, в качестве неизвестных, иксов, – и попытаться посредством рассуждения (а как иначе?!) отыскать для них значения, присвоить. – Как мы решаем математические уравнения.

Хотя казалось бы, Сократ (здесь же, в диалоге) будто вторит нам: различать справедливость народ тебя не научит, мнения неисчислимы. Народ научит, разумеется, различать, что такое дерево, и что камень (обучение языку в детстве), – в этом-то разногласий у народа нет. А по поводу того, что понимать под справедливостью, все меж собой спорят. Что ж тогда делать, кому верить? «Не терять духа и не ослабевать, друг мой.» – отвечает Сократ. То есть: слушай толкового наставника – но крепко думай сам, – путь к истине труден, но всё-таки она есть, – путь возможен, осуществим. Такова вера Сократа и Платона. А вот готовы ли мы с этим согласиться? Что касается истин физики – безусловно, их реальность доказана как нельзя лучше множеством технических приложений. Но относительно добра и справедливости – увы, вряд ли... (Постмодерн!) Математическая "справедливость" – в смысле правильность – это да, а что до прочей...

Платон, Сократ, как и мы, жили в смутные времена – когда прежняя вера и покоящийся на ней понятный, простой мир рушились. "Добро", "справедливость", "прекрасное" ещё к чему-то обязывали, но приходилось уже задумываться к чему. Словно опадающие листья... Платон ещё надеялся вернуть им жизненную силу и смысл.

Каково хорошее или дурное – вот на что направляет внимание Аквилиада Сократ: указывает ему, что тот не ориентируется в столь основополагающих вещах, "стыдно!" – Однако само по себе существование хорошего и дурного, справедливого и несправедливого – существование где-то помимо человека или мира вещей – для него и Аквилиада вне всякого сомнения! Аквилиад даже и не пытается возражать! Даже война – и то должна быть непременно справедлива! Война чисто за свою выгоду – против справедливости – это неприлично. Хоть такая и бывает, но, говорит Аквилиад: «Пусть бы кто и подумал, что надобно воевать с справедливыми, все-таки не признался бы в этом.»

Понятия у Платона (идеи) выступают заместителями богов, образуют новый пантеон. Вместо Зевса правит пантеоном идея добра. В идеалы следует верить (по их определению) столь же безусловно как в богов. Вот только хорошо бы не обмануться, каковы эти новые боги. Об этом и ведёт назидательную речь Сократ.

Вторая часть диалога.
Определение человека в качестве чего-то нетелесного ("души")

Аквилиад пытается увести разговор в сторону от неясной "справедливости": «Но я полагаю, Сократ, что афиняне и прочие эллины редко совещаются о том, что справедливо, или несправедливо, ибо признают это очевидным для всякого. Оставляя подобные совещания, они исследуют, что полезнее им в делах; потому что справедливое и полезное, по моему мнению, не одно и то же. Многим и величайшие несправедливости доставляли пользу, а иным и справедливые поступки, думаю, ни к чему не послужили.» На что Сократ говорит: «Что ж, если справедливость и польза являются совершенно разными вещами, то опять не приписываешь ли ты себе знания, что полезно людям и почему полезно?» Далее Сократ ставит вопросы о пользе – подобно тому как прежде спрашивал о справедливости. И подводит к тому, что полезно для человека, выходит, именно справедливое, прекрасное и доброе. Надо делать добрые, справедливые дела – и это для тебя будет чрезвычайно полезно! Но тогда, во-первых, возвращаемся назад, надобно знать, что есть добро и справедливость – а обыденного "здравомыслия" оказывается маловато... (Тут Сократ очередной раз заставляет Аквилиада себе противоречить, бормотать невнятицу.) А во-вторых, что же следует понимать тогда под человеком – если преследуя свою "пользу", он может сознательно пойти на гибель (ради справедливости). Эти слова звучали странновато как для современников Платона, так и для нас ныне.

Стоит процитировать здесь дословно:

«Аквилиад. Но клянусь богами, Сократ, что я и сам не знаю, что говорю. Должно быть, я давно уже запутался в нелепости – не замечая этого.

Сократ. Однако ж не унывай. Ведь если бы ты начал замечать за собою, имея от роду лет пятьдесят, то с трудом мог бы заботиться о себе; а теперь у тебя тот самый возраст, в котором надобно поправлять дело.

Аквилиад. Что же, Сократ, должен делать человек, замечающий за собою подобное?

Сократ. Отвечать на вопросы, Алкивиад. И если сколько-нибудь надобно верить даже моему предсказанию, то, исполняя это, мы оба – ты и я, если того пожелает бог, – станем лучше.

Аквилиад. Станем, если только дело зависит от моих ответов.

Сократ. Хорошо, что же значит заботиться о себе? Как бы нам, по незаботливости о себе, иногда, забывшись, не решить, будто заботимся? Когда делает это человек? Тогда ли он заботится о себе, когда старается о своем?»

Далее речь идёт вот о чём. Человеческое тело Сократ уподобляет человеческой одежде, обуви и орудиям труда (которые как бы продолжают наши руки). Делая что-то полезное для своего тела, скажем занимаясь гимнастикой или обращаясь к врачу, человек заботится тем самым "о своём" (как например об обуви), – но ещё не о самом себе. Я опускаю длинный кусок, поскольку положения из него повторяются и ниже. Далее:

«Сократ. Итак, заботясь о своем, ты заботишься не о себе.

Аквилиад. Вовсе не о себе.

Сократ. Потому что не одно и то же искусство, как видно, требуется для попечения о себе и о своем.

Аквилиад. Очевидно, не одно.

Сократ. Скажи же теперь: посредством какого искусства можно бы нам позаботиться о самих себе?

Аквилиад. Не умею сказать.

Сократ. Но в том-то по крайней мере мы согласились, что оно должно клониться к улучшению не вещей, принадлежащих нам, а нас самих?

Аквилиад. Ты говоришь справедливо.

Сократ. Так знали ли бы мы когда-нибудь, какое искусство делает лучшую обувь, не зная обуви?

Аквилиад. Невозможно.

Сократ. Равно как и то, какое искусство делает лучшие перстни, не зная перстня?

Аквилиад. Справедливо.

Сократ. Что ж, можем ли мы узнать, какое искусство делает лучшими нас, не зная, что такое мы?

Аквилиад. Не можем.»

Таким образом ставится вопрос о человеке, – собственно "о себе". Чуть ниже, немного пропуская:

«Сократ. Например, сапожник режет резцом, ножом и другими орудиями.

Аквилиад. Да.

Сократ. Так не правда ли, что разные вещи – тот, кто режет и пользуется, и то, чем пользуется тот, кто режет?

Аквилиад. Как же иначе?

Сократ. Не таким же ли образом различаются — сам кифаред и его инструмент?

Аквилиад. Да.

Сократ. Вот об этом-то я и спрашивал тебя сейчас; то есть не кажется ли тебе, что тот, кто пользуется чем-то, и то, чем оно пользуется, суть предметы всегда различные?

Аквилиад. Кажется.

Сократ. Но что мы скажем о сапожнике: орудиями ли только режет он, или и руками?

Аквилиад. И руками.

Сократ. Следовательно он пользуется и руками?

Аквилиад. Да.

Сократ. А не употребляет ли за работою и своих глаз?

Аквилиад. Да.

Сократ. Но мы согласились, что лице пользующееся и то, чем оно пользуется, суть предметы различные?

Аквилиад. Да.

Сократ. Стало быть, сапожник и кифаред – не то, что руки и глаза, которыми они работают?

Аквилиад. Явно.

Сократ. Не пользуется ли человек и всем своим телом?

Аквилиад. Конечно.

Сократ. А использующий нечто, сказали мы, отличается от того, чем оно пользуется?

Аквилиад. Да.

Сократ. Следовательно человек отличен от своего тела?

Аквилиад. Вероятно.

Сократ. Что же такое человек?

Аквилиад. Не могу сказать.

Сократ. Но ведь можешь сказать, что он есть нечто пользующееся телом?

Аквилиад. Да.

Сократ. Что же иное пользуется им, кроме души?

Аквилиад. Ничто иное.

Сократ. Поскольку душа управляет им?

Аквилиад. Да.

Сократ. И я думаю, что этого-то уже никто иначе не понимает.

Аквилиад. Чего то есть?

Сократ. Того, что человек есть по крайней мере нечто одно из трех.

Аквилиад. Из чего именно?

Сократ. Что это целое есть или душа, или тело, или то и другое.

Аквилиад. Что же более?

Сократ. А между тем мы согласились, что управляющее то телом есть человек?

Аквилиад. Согласились.

Сократ. Так неужели тело управляет самим собою?

Аквилиад. Никак.

Сократ. Ведь мы сказали, что оно управляется?

Аквилиад. Да.

Сократ. Следовательно искомое-то уже не оно?

Аквилиад. Вероятно, не оно.

Сократ. Но может быть, телом управляет то и другое вместе, и это-то есть человек?

Аквилиад. Да, может быть.

Сократ. Уж всего менее; потому что если из двух одно не управляет, то управлять обоим вместе не возможно никаким образом.

Аквилиад. Правда.

Сократ. Если же человек не есть ни тело, ни то и другое вместе, то остается, думаю, заключить, что или вовсе нет ничего такого, или, когда есть, то человеку всего приличнее быть душою.

Аквилиад. Без всякого сомнения.

Сократ. Так нужно ли еще яснее доказывать тебе, что человек есть душа?

Аквилиад. Нет, для меня и этого, клянусь Зевсом, кажется достаточным.

<...>

Сократ. Значит, нам хорошо будет думать, что я и ты, беседуя друг с другом посредством слов, беседуем душа с душою?

Аквилиад. Без сомнения.

Сократ. Вот это-то самое мы недавно и сказали, что, то есть, Сократ, при посредстве слова, беседуя с Алкивиадом, беседует, видно, не с лицом его, а именно с Адквиадом, покольку он есть душа.

Аквилиад. Мне кажется.

Сократ. Следовательно, предписывающий познать самого себя велит нам познать душу?

Аквилиад. Вероятно.

Сократ. Стало быть, кто знает что-нибудь принадлежащее телу, тот узнал свое, а не себя.

Аквилиад. Так.

Сократ. Поэтому ни один врач не знает себя как врач, ни один гимнаст – как гимнаст.

Аквилиад. Вероятно.

Сократ. А земледельцы и другие ремесленники, значит, уж очень далеки от самопознания; потому что эти-то занимаются, как видно, и не своим, но такими делами, которые по характеру их ремесла находятся еще далее, чем свое. Они знают вещи, относящиеся только к служению телу.

Аквилиад. Ты правду говоришь.

Сократ. Итак если самопознание состоит в рассудительности, то из этих людей никто не рассудителен по ремеслу.

Аквилиад. Мне кажется, нет.

<...>

Сократ. Подобно тому и душа, любезный Алкивиад, если она хочет познать самое себя, должна взирать на душу, особенно же на ту часть в душе, в которой заключается ее сила – мудрость, или же на нечто другое, схожее с этим?

Аквилиад. Мне кажется, Сократ.

Сократ. Но можем ли мы найти в душе что-нибудь божественнее того, чем познаем и разумеем?

Аквилиад. Не можем.

Сократ. Следственно эта часть ее походит на божество, и тот, кто, взирая на нее, познает все божественное – бога и разум, – тот наилучшим образом познает и самое себя.

Аквилиад. Это очевидно.»

Снова пропуская, переходим к практическим выводам:

«Сократ. Тебе, конечно, представляется невозможным — не зная Алкивиада, знать Алкивиадово, то есть что оно принадлежит Алкивиаду.

Аквилиад. Клянусь Зевсом, это невозможно.

Сократ. Следовательно, невозможно знать и наши свойства как именно наши, не зная нас самих?

Аквилиад. Конечно.

Сократ. А если нельзя знать нашего, то нельзя знать и того, что относится к нашему?

Аквилиад. Очевидно, что нельзя.

Сократ. Стало быть, мы были не совсем правы, недавно согласившись, что есть люди, которые себя не знают, однако знают некоторые свои свойства. Напротив, они не знают даже и того, что относится к своему, потому что знать все это, то есть знать себя, свое и относящееся к своему, есть дело, кажется, одного и того же искусства.

Аквилиад. Должно быть, так.

Сократ. Но кто не знает своего, тот, по тем же причинам, не может знать и чужого.

Аквилиад. Как же иначе!

Сократ. А незнающий чужих свойств будет ли знать то, что относится к государственным делам?

Аквилиад. Необходимо нет.

Сократ. Следовательно, такой человек не станет политиком.

Аквилиад. Конечно не станет.

Сократ. Не станет он даже хозяином дома.

Аквилиад. Конечно нет.

Сократ. Да он и не будет знать, что делает.

Аквилиад. Без сомнения, не будет звать.

Сократ. Не зная же этого, не станет ли он ошибаться?

Аквилиад. Конечно станет.

Сократ. А тот, кто ошибается, тот не станет ли делать зло и дома, и среди людей?

Аквилиад. Конечно будет.

Сократ. Делающий же зло не жалок ли?

Аквилиад. И очень.

Сократ. А что те, по отношению к которым он это делает?

Аквилиад. И они жалки.

Сократ. Следовательно, тот, в ком нет рассудительности и доброты, не может быть счастливым.

Аквилиад. Конечно не может.

Сократ. А потому люди злые суть люди жалкие.

Аквилиад. И очень.

Сократ. Стало быть, и разбогатевший не избавляется от несчастья, но лишь тот, кто стал рассудительным.

Аквилиад. Это так

Сократ. Поэтому, Алкивиад, государства, желающие стать счастливыми, не имеют надобности ни в стенах, ни в триерах, ни в гаванях, ни в большой численности или в величии народа, если всё это чуждо добродетели.

Аквилиад. Конечно не имеют.

Сократ. Итак, если ты намерен устроить дела города правильно и хорошо, то гражданам его должен передать добродетель.

Аквилиад. Как же иначе?

Сократ. Но можно ли передать то, чего не имеешь?

Аквилиад. Как же это можно было бы сделать?

Сократ. Стало быть, прежде всего ты должен сам приобрести добродетель. И вообще, это дело того, кто намерен принять на себя власть и попечение не только частным образом – о себе и о своем, но еще и о городе, и о государственных делах.

Аквилиад. Твоя правда.

Сократ. Следовательно, не к владычеству и начальствованию должен ты стремиться, чтобы делать что пожелаешь для себя и для города, а к справедливости и рассудительности.

<...>

Сократ. А если на кораблях власть будет вручена любому желающему, в том числе и тому, в ком нет ни ума, ни добродетели кормчего? Понимаешь ли ты, что случится с ним и с его спутниками?

Аквилиад. Разумеется, в таком случае все погибнут.

Сократ. Не такое же ли бедствие постигает и города, и все начальства, и власти, чуждые добродетели?

Аквилиад. Необходимо.

<...>

Сократ. Но пока добродетель еще не приобретена, гораздо лучше не властвовать, но управляться кем-нибудь достойным – и мужу, не только что мальчику.

Аквилиад. Явно.

<...>

Сократ. Значит, злу приличнее быть в рабстве, потому что для него это лучше.

Аквилиад. Да.

Сократ. Следовательно, зло есть нечто свойственное рабству.

Аквилиад. Явно.

Сократ. Напротив, добродетель – нечто носящее характер свободы.

Аквилиад. Да.

Сократ. Но того, что свойственно рабству, друг мой, не должно ли избегать?

Аквилиад. Всего более, Сократ.

Сократ. А чувствуешь ли, в каком ты теперь состоянии? В том ли, которое свойственно свободе, или нет?

Аквилиад. Кажется, чувствую – и очень живо.

Сократ. И знаешь, как избежать настоящего своего состояния? Не хочу назвать его из уважения к почтенному человеку.

Аквилиад. Знаю.

<...>

Аквилиад. Точно так. С этого времени я начну стараться о справедливости.

Сократ. Желаю тебе и оставаться при этом решении, но, не доверяя твоей натуре и видя могущество нашего города, боюсь, как бы он не пересилил и меня, и тебя.»

27.07.2015. Припоминаете из Маяковского: «Мальчик радостный пошел, и решила кроха: "Буду делать хорошо, и не буду – плохо".». Заметьте, этот диалог начинался диалог с постановки тех же вопросов: «Что такое хорошо и что такое плохо». Однако мальчик в платоновском диалоге постарше, соответственно и ответы посерьёзней. – Шутки шутками, а ведь начиналось советское время вот именно с этих вопросов – старики мучительно пытались уяснить их для себя, и доходчиво объяснить младшим. Вспомните выступление Ленина на третьем съезде комсомола, в 1920-м. Как вы думаете, долго ли могли продержаться упования на "естественную" классовую нравственность – когда ориентиром было заявлено бесклассовое общество, а? Очень скоро педагоги, пропаганда, искусства обратились вновь к "идеалам самим по себе" – и верх стал брать идеализм... Хотя с официальным материализмом и наукой спорить ему было тяжко. Картина мира порвалась.

– Прослеживается переход – от уразумения самостоятельного бытия души к обоснованию нравственности, – диалог "закругляется", – возвращаемся к началу. Основывается нравственность уже не на наказаниях от богов, как прежде, и даже не на человеческих мнениях, а на принятии постулатов: души, а также связанных с ней добра, справедливости. И далее – «добродетель (осознанная) – нечто носящее характер свободы», – иными словами, хорошо узнаваемое, знакомое по Марксу и Гегелю: "свобода это осознанная необходимость".

Теперь взглянем на приведённое рассуждение снова критически, глазами современного читателя. Как видим, существование души выводится из различения "себя" и "своего". Это кажется малоубедительным. Нет уверенности, что эти представления ("себя", "своего") вообще в данном случае адекватны. Мы ведь теперь стали очень подозрительны к словам... К примеру, привычные представления, вроде бы незыблемые – одновременности событий, положения в пространстве, момента времени – и те были поколеблены теорией относительности и квантовой теорией... Да и логическая брешь кидается в глаза: почему под "собой" надо понимать непременно одно из двух, внетелесную душу или тело, отчего выбор ограничен? – а почему бы не какую-то часть тела, вот хотя бы мозг?! К числу орудий, к продолжению рук или ног, или к подобию одежды мозг вряд ли можно отнести, – сократово рассуждение здесь споткнётся. Компьютеры, роботы, ставшие нам привычными, заставили нас по иному смотреть на себя. На самом деле, они способны вести себя во многих отношениях подобно людям – а ведь мы знаем, как они устроены (сами их придумали и сделали), – и знаем, что если мы "душу в них вкладываем", то лишь в образном смысле... Компьютер – это электроны – и многообразные пути, чтоб электроны по ним гонять, – и это, собственно, всё. Вопрос "что есть я" для нас стал, кажется, посложнее, чем для Сократа.

Обратимся к другому определению "Я" – предложенному 20 веков спустя после Сократа – Декартом: "Мыслю – значит существую"... Эээ... Стоп, а другое ли оно!? А не то ли самое, что у Сократа?! Надо ли было ждать двадцать веков! "Я" снова определяется как руководитель, верховный правитель тела, – подобно сократовой "душе"... "Я" – то, что мыслит, рассуждает, сомневается, и снова оно нетелесно... А основной метод у Декарта и Сократа, кстати, разве не один и тот же: – разве не то же бесконечное сомнение, углубляющаяся в себя мысль, разыскивающая свои основания!?

Да нет же, шучу, – определения "Я" у Сократа и Декарта весьма различны, – и, признаюсь, декартово мне нравится больше. (Хотя, кто знает, не подразумевал ли Сократ примерно то же самое... Да ведь и учение его нам известно лишь в вольном пересказе. Неизвестно, что Платон добавил или, напротив, отнял или не понял.) Оно сохраняет силу до сих пор – я думаю, оно способно провести чёткую разграничительную линию, скажем, между человеком и компьютером. Пожалуй, я не буду торопиться объяснять, чем определения Сократа и Декарта отличаются. Если не знаете, попробуйте угадать, хотите – делитесь своими соображениями со мной. В блоге вернусь к этому как-нибудь...

список
обновления
На главную В конец блогаНа предыдущую страницу списка
26.07.2015
ред. 28.07.2015
Диалог Платона "Аквилиад I". "Что такое хорошо и что такое плохо"
Контактная форма На следующую страницу спискаВ начало блога